Жены и дочери. Мэри Бартон [сборник 2023] - Элизабет Гаскелл

— Я знаю, что моя мать очень любила вас.

Через некоторое время он произнес голосом, в котором прозвучала глубокая мука:

— Я полагаю… Как вы думаете, ее мысли не сбиваются… она в ясном сознании?

— Она не всегда в сознании, — ласково произнесла Молли. — Ей приходится принимать так много наркотических лекарств… Но ее мысли не сбиваются, просто она забывает и спит.

— О мама, мама! — внезапно остановившись, произнес он и склонился над огнем, опираясь о каминную полку.

Когда домой вернулся Роджер, Молли решила, что ей пора уйти. Бедная девочка, для нее наступало время покинуть это горестное место, где она ничем не могла помочь. В эту ночь — ночь вторника — она плакала, пока не заснула. Еще два дня, и наступит пятница, и ей придется вырвать корни, так глубоко пущенные в эту почву. Утро было ясным, а утро и солнечная погода ободряют молодые сердца. Молли сидела в столовой и заваривала чай для джентльменов, когда они сошли вниз. Она не переставала надеяться, что сквайр и Осборн придут к лучшему взаимопониманию еще до того, как она уедет, потому что в конечном счете в разладе отца с сыном больше горечи, чем в болезни, посланной Богом. Но хотя оба встретились за завтраком, они намеренно избегали обращаться друг к другу. Пожалуй, самой естественной темой для разговора между ними двумя в такое время было бы долгое путешествие Осборна в ночь накануне, но он ни словом не обмолвился, где находится место, откуда он приехал: на севере, юге, востоке или западе, и сквайр предпочел не касаться этого предмета, чтобы не выявить то, что его сын пожелал скрыть. К тому же в голове того и другого присутствовала невысказанная мысль о том, что нынешняя болезнь миссис Хэмли была серьезно отягчена, если не исключительно вызвана, открывшимися долгами Осборна, и потому многие вопросы и ответы в этом направлении были под запретом. В сущности, попытки вести беседу сводились к местным темам и были в основном обращены к Молли или Роджеру. Подобное общение не способствовало ни удовольствию, ни даже дружелюбию, хотя и возникла наружная видимость мирной учтивости. Задолго до конца дня Молли пожалела, что не согласилась с предложением отца и не уехала домой вместе с ним. Казалось, она никому не нужна. Сиделка миссис Джонс вновь и вновь заверяла ее в том, что миссис Хэмли ни разу не упоминала ее имени. Ее маленькие услуги в комнате больной не требовались при постоянной сиделке. Осборн и Роджер, казалось, замечали только друг друга, и Молли теперь чувствовала, как много короткие беседы, что были у нее с Роджером, дали ей пищи для размышлений на все эти оставшиеся одинокие дни. Осборн был чрезвычайно вежлив и даже в очень приятной манере выразил ей свою благодарность за внимание к его матери, но, казалось, не желал показывать ей своих более глубоких чувств и едва ли не стыдился того, как откровенно проявил их в вечер своего приезда. Он разговаривал с нею, как любой любезный молодой человек разговаривает с любой располагающей к себе молодой леди, но Молли это едва ли не обижало. И только сквайр, казалось, считал ее на что-то пригодной. Он поручал ей писать письма, подводить мелкие счета, и она готова была целовать ему руки в благодарность за это.

Наступил последний день ее пребывания в Хэмли-Холле. Роджер уехал по делам сквайра. Молли вышла в сад, вспоминая прошлое лето, когда диван миссис Хэмли выносили под старый кедр на лужайке и воздух был напоен запахом роз и цветущего шиповника. Сейчас деревья стояли голые, в остром, морозном воздухе не было сладкого аромата, и, глядя на фасад дома, она видела в окнах белые шторы, заслонявшие от бледного зимнего неба комнату больной. Потом ей вспомнился день, когда отец привез ей известие о своем втором браке. Сейчас густой кустарник был опутан мертвыми сорняками, покрыт ледяной коркой и инеем; изящные, тонкие сплетения сучьев, ветвей и веточек перевились в безлистую отчетливость на фоне неба. Сможет ли она еще когда-нибудь быть столь же страстно-несчастной? Добродетель или бесчувственность заставляет ее ощущать, что жизнь слишком коротка для того, чтобы тревожиться чрезмерно о чем бы то ни было? Смерть кажется единственной реальностью. У нее не было ни сил, ни желания идти далеко или быстро, и она повернула назад, к дому. Послеполуденное солнце ярко горело в окнах, и, движимые по какой-то неизвестной причине необычным усердием, горничные отворили ставни и окна в обычно пустующей библиотеке. Среднее окно было также и дверью; беленая деревянная панель доходила снизу до середины его. Молли свернула по мощенной мелкими плитками тропинке, которая вела мимо окон библиотеки к воротам в белой ограде перед домом, и вошла в открытую дверь. Ей было позволено выбрать любые книги, какие она захочет почитать, и взять их с собою домой, и это оказалось как раз такое полубездельное занятие, которое сейчас пришлось ей по вкусу. Она поднялась по лесенке к нужной ей полке в темном углу комнаты и, найдя там некий том, показавшийся ей интересным, устроилась на ступеньке, чтобы немного почитать. Там она и сидела, в капоре и плаще, когда в библиотеку вдруг вошел Осборн. Поначалу он ее не увидел — вообще он был в такой спешке, что, возможно, и вовсе не заметил бы ее, если бы она не заговорила:

— Я вам не помешаю? Я зашла на минуту — выбрать несколько книг.

Говоря это, она спустилась по ступенькам, все еще держа книгу в руке.

— Ничуть. Это я вас побеспокоил. Мне нужно написать письмо к прибытию почты, а потом я уйду. Вам не холодно от открытой двери?

— О нет. От нее так свежо и приятно.

Она снова вернулась к книге, сидя на нижней ступеньке лестницы, а он стал писать за большим старомодным письменным столом, придвинутым к окну. Прошло минуты две глубокого молчания, в котором слышно было, лишь как перо Осборна царапает по бумаге. Затем щелкнула калитка, и в открытой двери появился Роджер. Он стоял лицом к Осборну, сидящему на свету, а спиной — к Молли, укрывшейся в уголке. Он протянул письмо и произнес хрипло и торопливо:

— Письмо от твоей жены, Осборн. Я шел мимо почты и подумал…

Осборн поднялся с гневным смятением на лице:

— Роджер! Что ты наделал! Разве ты ее не видишь?

Роджер огляделся вокруг, и Молли поднялась в своем уголке, покрасневшая, дрожащая